В народе отношение отдельного человека к общему праву становится реальным и завершенным. Право существует в общем духе народа, следовательно, в общей воле, которая в этом отношении является и волей каждого отдельного человека. Только отдельный человек благодаря своей свободе может через то, что он хочет для себя, противиться тому, что он думает и хочет как член Целого. Этим противоречием является несправедливость, или правонарушение, которое необходимо уничтожить, если право должно существовать и господствовать. Если же такое уничтожение не должно зависеть от случайности и быть регулярным и твердым, то это возможно только в государстве, потому что только здесь отдельному человеку может противостоять правовая норма как нечто внешнее и объективное. И в этом новом отношении индивидуальная свобода, способная на несправедливость, оказывается связанной общей волей и исчезающей в ней.

Кроме того, государство оказывает самое решительное влияние на правотворчество в частном праве, и не только на его содержание, о чем речь пойдет ниже, но и на границы правотворчества; общность народа в рамках одного государства является более тесной и эффективной, в разных государствах, напротив, даже при племенном родстве, — более разобщенной и с множеством препятствий.

Единство государства, правда, не исключает возможности возникновения партикулярного народного права (§ 8), но оно слишком ограниченно,

Чтобы указанное важное единство подвергалось опасности. Было бы, однако, ошибкой переоценивать влияние государства в этом отношении (по сравнению с другими отношениями) или представлять его исключительным основанием. В Средние века, например, после падения Западной Римской империи существовало несколько германских государств с отчасти германскими, отчасти римскими подданными; в этом случае у римских подданных одного государства с таковыми других государств было одно и то же римское право, у германских подданных разных государств было по меньшей мере схожее право, и это более или менее цельное правовое сообщество не нарушалось границами государств.

Чтобы защитить выстроенную здесь классификацию прав, действующих в рамках государства, от упреков в ее неполноте, необходимо сделать следующее дополнение. Я не хочу ограничивать государство целями права, а теория вообще не должна брать на себя смелость пытаться ограничить свободу индивидуального развития путем установления исключительных целей деятельности государства.

Большей силой, чем собственно рескрипты, обладают, с другой стороны, такие письма, в которых правило предписано как таковое для всеобщего соблюдения и которые оглашаются публично с этой целью. Таковые являются истинными законами неограниченной силы, у которых случайно выбранная форма письма (вследствие запроса или ходатайства, на который дается законодательный ответ) не дает основания для отличия от других законов. В прежние времена их называли, исходя из внешней формы, генеральными письмами или генеральными рескриптами2, не пытаясь тем самым намекать на ограничение их силы. Впоследствии, когда эта форма законодательства стала преобладающей, ее перестали так называть и стали обозначать такими общими терминами, как Их публичное оглашение (что не всегда явствовало из той формы, в которой они нам известны)

Подразумевалось как само собой разумеющееся, оно осуществлялось государственными служащими, которым они были направлены, согласно общим правилам, и для этого не требовалось особого указания в каждом отдельном случае; но иногда такое указание имелось в самом распоряжении.

Собственно законами могли быть также и так что в них, как и в менее формальных epistolae, всегда надо было мысленно что-нибудь добавлять, если они должны были попасть в область настоящих рескриптов с ограниченной действенностью.

Так что же является тем, что характеризует собственно рескрипты и строго отличает их от эдиктов? Это их предназначение — оказывать влияние исключительно на отдельный правовой случай, с чем, разумеется, связано отсутствие всякого публичного оглашения. Зато общим с другими конституциями у них является то, что они основаны на правиле и что в них высказано это правило, однако только с целью применения в данном конкретном случае. Впрочем, в них встречаются такие важные различия.

Они издаются либо по запросу одной стороны либо судебного учреждения. Это последнее встречается в особенно важных применениях, развившихся в особую форму процесса, когда судья просит императора предписать ему принимаемое решение. Здесь император выступает не как судья, а как автор решения для другого судьи, точно так же, как наши юридические факультеты в случае отсылки дела на заключение. Поэтому подобное распоряжение и рескрипты не относятся к эдиктам. Юстиниан запретил такие консультации, что, однако, не следует понимать непременно дословно.

Содержащееся в них правило было либо связано с единичным решением, либо высказано обособленно, а затем использовано в качестве основания решения, так что в подобной форме оно могло бы выражаться и как закон, чего, однако, в этом случае не происходило.

Подобные рескрипты называются, но в другом смысле, отличном от того, который встречался выше.

Часто правило, используемое в них, содержится в существующем праве, так что император действует в данном случае так же, как юрист, отвечающий на вопрос; часто, однако, существующее право развивается в рескрипте далее благодаря свободной интерпретации. Это происходит особенно в тех случаях, когда полицейские или экономические соображения являются определяющими для этого нового правила и когда вследствие этого не подвергается опасности никакое право другого лица2.

Действенность рескриптов можно обобщить в следующих правилах: 1) они должны были обладать силой закона в отдельном случае, ради которого их издавали; 2) в любом другом случае они не должны обладать силой закона; 3) зато они оказывают влияние и на другие случаи силой своего большого авторитета.

Сила закона для единичного случая следует из того, что им приписана таковая в Дигестах и Институциях в целом (§ 23); в Кодексе же им отказано в силе в любом другом случае, кроме того, ради которого они были изданы, так что сила закона применяется именно в этом отдельном случае. Смысл ее здесь таков, что каждый судья, который принимает решение по данному делу и которому будет предъявлен рескрипт, обязан строго его соблюдать, не имея возможности дать волю своим собственным убеждениям. Такое великое действие законной силы было важно прежде всего в том случае, когда не судья, а одна из сторон добивалась таковой; здесь она выступает как право, приобретенное лицом, которое могло быть заявлено наследниками и соучастниками процесса даже по истечении длительного времени.

Во-вторых, правдоподобно объяснить возникновение неправильного текста можно в том случае, когда один из нескольких вариантов прочтения понять труднее, нежели другие, так что переписчики отбросили истинный текст, потому что не понимали его. Наконец, это можно объяснить тем, что во время возникновения копий произошло изменение самого права, так что действовавшее тогда право включили в копии1. Зато следует отвергнуть такое объяснение ошибки,

Которое основывается на предположении сокращений в первоисточниках, которые якобы затем неправильно расшифровали переписчики. А так как Юстиниан строго запретил использовать сокращения в копиях своих законов1, то лишь некоторые по оплошности могли, естественно, попасть в копии, но их недостаточно для обоснования какой-либо правдоподобности в отдельных случаях.

§ 40. Толкование законов Юстиниана.

Отдельные фрагменты

При толковании правил, характерных для законодательства Юстиниана, надо помнить о том, что они относятся только к двум самым большим и самым важным частям этого законодательства: к Дигестам и к Кодексу. Каждый из этих двух сборников права образует одно большое Целое, состоящее из множества исторически разных и отдельных распознаваемых элементов.

И то, и другое, собственно говоря, можно свести к одному общему основному понятию. Ибо тем, к чему мы стремимся, везде будет восстановление Единства: негативного — путем устранения противоречий; позитивного — путем восполнения пробелов.

Случай внутреннего противоречия между отдельными частями источников похож на случай с неопределенным выражением в отдельных законах. Оба недостатка совпадают в том, что распознать их можно чисто логическим путем, что необходима помощь как таковая и что ее следует искать другим, нелогическим путем (здесь — с помощью исторических средств). Самый общий принцип сводится к превращению противоречия, если это возможно, в простую видимость,

Следовательно, к объединению мнимо противоречивого. Если такое объединение не удается, то применяются следующие правила.

Противоречие может встречаться либо в рамках наших совокупных источников, либо только с учетом гипотетически добавляющихся к ним источников.

В Германии совокупные источники состоят из законов Юстиниана, канонического права, имперских законов и возникшего научным путем обычного права или судебной практики. Если здесь встречается неразрешимое противоречие, то силу имеет правило, что предпочтение следует отдавать новому источнику. Это правило основано на том, что противоречие названного здесь вида относится к поступательному развитию права, так что создание новой правовой нормы связано с действительным уничтожением старой.

После того как мы представили положения римского права о толковании, следует установить, какое значение они имеют для нас там, где вообще действительно римское право. Этот вопрос явно похож на одноименный вопрос об источниках права, на который мы уже дали ответ выше, но вместе с тем и отличен от него. Ибо там речь шла о формировании права, которое само по себе относится к публичному праву. Здесь же речь идет о принятии такового, т. е. об отношении отдельных лиц к этому праву; а почему же тогда в римском праве не должно быть правил и для этого, ведь для всего другого, что касается отдельных лиц, в нем есть правила? По формальным причинам отсюда следует исключить одну конституцию Юстиниана, потому что она относится к восстановленным фрагментам. Между прочим, это исключение вовсе не важно, так как этот фрагмент является лишь греческой формулировкой непосредственно предшествовавшего, т. е. не имеет своего собственного — от него отличного — содержания. Часть фрагментов, которые обычно сюда относят, следует признать решительно и без всякого сомнения; я имею в виду те распоряжения Юстиниана, в которых он говорит о назначении своих сборников права и их отдельных частей.

Например, когда он говорит, что фрагменты из сочинений юристов в Дигестах и рескрипты в Кодексе следует считать не просто поучением, а истинными законами, автором которых является он сам, то это, скорее, не правило толкования, а часть указа о публикации; ибо это касается не того, что мы, собственно говоря, должны делать, а содержания того, чем он сам занимается. Нечто отдаленно схожее можно было бы сказать и о самих правилах толкования, потому что они в действительности имеют следующий смысл: «.все фрагменты Дигест и Кодекса должны пониматься согласно приведенным здесь правилам толкования, так как на основании этих правил я включил эти фрагменты. Точно так же должны пониматься все мои будущие законы и законы моих последователей, потому что мы всегда будем исполнять нашу законодательную власть только на таком основании». Тогда правила толкования по отношению к каждому отдельному фрагменту были бы в определенной степени своего рода аутентичным толкованием. И такой взгляд привел бы далее к следующим отличиям. Римские правила толкования были бы применимыми и законодательно обязательными для сборников права Юстиниана, для его новелл и для законов последующих греческих императоров (если бы мы их восприняли); они же не были бы применимыми к каноническому праву, к имперским законам и к нашим законам земель. Ведь Юстиниан не мог пытаться установить (как легислативным фидеикомиссом на вечные времена), в каком духе

Должны будут осуществлять свою законодательную власть в будущем Папы, немецкие императоры или правители немецких земель.

«Нарастает классовая борьба трудящихся против гнета монополий, против эксплуататорских порядков»1, — говорил Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И Брежнев на XXV съезде КПСС Это явилось результатом целого ряда внутренних и внешних факторов. Происходит дальнейшее углубление общего кризиса капитализма, обострение всех его противоречий и, прежде всего, между трудом и капиталом. «По мере расширения и углубления исторического творчества людей должен возрастать и размер той массы населения, которая является сознательным историческим деятелем»»2. Происходящие в условиях научно-технической революции глубокие изменения в социально-классовой структуре развитых капиталистических стран расширяют возможности создания коалиции всех прогрессивно настроенных социальных сил, противостоящей власти монополий, и оформления на этой основе политического союза левых партий и организаций. Происходящие в условиях научно-технической революции глубокие изменения в социально-классовой структуре развитых капиталистических стран расширяют возможности создания коалиции всех прогрессивно настроенных социальных сил, противостоящей власти монополий, и оформления на этой основе политического союза левых партий и организаций.